Широкое хождение сей вид письменности получил во второй половине 20-х годов, когда профессия вора стала романтической и востребовала своих певцов. Средь них были и вполне легальные, вроде Исаака Бабеля и Иосифа Уткина, и безвестные создатели уголовных романсов, и, наконец, легион сочинителей "блатной музыки", блистательных минималистов, столь обогативших наш могучий и свободный язык.
Как и важнейшее из всех официальных искусств, кино, важнейшее из нелегальных - татуировка - еще не обрело в те поры цвет и сопровождалось краткими субтитрами, самым пронзительным и памятным из коих был и остается почти есенинский слоган "Не забуду мать родную!"
Татуировки завезли в Россию моряки - участники кругосветных плаваний, пришедшихся на эпоху царствования Александра Благословенного. Об этом изощренном роде контрабанды можно прочесть в отчете экспедиции Крузенштерна и Лисянского; участвовал в ней, между прочим, и оригинальнейший из людей золотого пушкинского века граф Федор Иванович Толстой-Американец, за буйное поведение на корабле высаженный на один из Алеутских островов, откуда он воротился в Петербург пешком, густо татуированный и уж точно пополнивший свою коллекцию наколок на просторах Восточной Сибири.
Моряки целый век сохраняли за собой исключительное право на татуировки.
Писатель Юрий Владимирович Давыдов, в молодости боевой офицер и политзаключенный, рассказал мне о наколке на груди матерого вора в законе, угодившего еще в конце 20-х на Соловки. Шедевр являл собой маяк среди бушующей пучины с надписью поверху: "Боже, храни моряков!" Почему, зачем у этого сухопутного московского вора у самого сердца - сюжет, достойный кисти Айвазовского? Что он Гекубе, то бишь, Посейдону? Ответ вора был прост:
- Бла-агородные люди!
Чуть ли не в тот же год, когда делалась соловецкая наколка, в Ардатове другой морячок изукрасил почти все поголовье местных тинэйджеров.
Мой отец, старый журналист Константин Иванович Поздняев, прошедший путь от юнкора до главного редактора "Литературной России", был в ту пору в первый раз в усмерть влюблен. Так, на его груди образовалась визитка с загнутым правым верхним углом и инициалами, которые я долго принимал за его собственные, пока не выяснилось, что это вовсе не "К.И.", а "Н.И.": Надя Иванова.
Лишнее подтверждение тому, что в России даже благородные устремления почему-то облекаются в дикарские формы.
Кстати, о благородстве и вот именно проявлении (на собственном теле) сердечных привязанностей.
Тот соловецкий вор - звали его "прямо как Московский Военный округ - Михаил Васильевич Орлов" - сообщил Юрию Давыдовичу, что в Соловецком лагере высшим шиком было изображение бабочки на самой чувствительной части мужского организма, на самом кончике. "Так ведь это же больно!" - поморщился конфидент. "Только первые пять минут", - невозмутимо ответствовал МВО.
Наколки - это, кроме всего прочего, еще и памятник. Вот только однозначно не скажешь: нерукотворный или рукотворный; если иметь в виду иглу и краску (чаще всего тушь) - да, рукотворный, а если иметь в виду основу, на которую наносится рисунок, - тут художник-варвар вступает в соавторство, страшно вымолвить, с Господом Богом.
Вот какой памятник величайшей человеческой трагедии созерцал один мой знакомый в бакинской бане на руках красавца армянина.
На левой руке во всю длину было начертано: "Не забуду брату Альберту каторый пагиб через одного бабу".
Уже от одной этой фразы сердце зрителя мучительно защемило. В ту же минуту хранящий добрую память о брате повернулся к зрителю правой частью тела, и на открывшейся взору деснице было прочтено прямо-таки ветхозаветное по злопамятству: "Спи спокойно дарогой Альберт я убил таво бабу".
Продолжение следует...
Еще о татуировке на Vredno.ru
